ЕГОР ДЕТУШ "КНИЖКА-МАЛЫШКА ДЛЯ РАЗРУШИТЕЛЕЙ МИРОВ"

Многим, еще до издания первых параноидальных опусов автора и до завоевания ими бешеной популярности в Верхнем и Нижнем мирах, было интересно из каких литературно-наркотических всплесков и детских онанизмов был рожден феномен Егора Детуша. Так появилась рубрика, дающая возможность ментально прыщавому и интеллектуально закомплексованному человечеству узнать о том, кто впоследствии посодействует его падению перед лицом Хаоса.

Current Music: Оргазм Нострадамуса - "Эстетический терроризм" [2001]

Сергей Полотовский и Роман Козак / Пелевин и поколение пустоты / 2012

Часть 1. КОЛДУН ДИКТОР
Эта книга рано или поздно должна была появиться. Если бы ее не написали эти двое неизвестных журналистов, ее написал бы кто-нибудь другой. Авторы знамениты тем, что преподавали европейскую литературу и писали расследования для газеты «Жизнь», а теперь замахнулись на главного российского интеллектуала.
Книга строится на топонимическом описании мест, где Пелевин жил и учился, интервью с теми, кто был с ним знаком и знаком с теми, кто его видел, а также на развернутом перечислении его трудов с хиленьким журналистским (вовсе не литературным) анализом.
Тем не менее, книга позволяет не только оживить в памяти эпизоды давно прочитанных и перечитанных романов и рассказов, но и составить «психологический портрет убийцы». При этом надо отдать должное журналистам – они взвалили на себя задачу написать портрет человека, который отказывается позировать, и с задачей более-менее справились - по крайней мере, необходимый для книги объем знаков набрали. Пелевин предстает в исследовании разочаровавшимся либералом (авторы неоднократно это повторяют, как повторяют про Татарского что он - «продавшийся интеллигент»), аутичным нелюдем с мерзким характером, который, по всей видимости, не только пишет, но и думает нестандартными образами и словами.
Одно странно, как при поведенческой установке «не от мира сего» Диктор Олегович умудрился заработать кучу денег и культовый статус. На бессребреника он никак не похож. Затворник из него тоже не кондиционный – затворником был Сэлинджер, а Пелевин лишь действует «в стиле» затворника. Еще Диктор Олегович очень мстительный. На страницах своих романов он в прямом смысле поливает говном например, таких личностей, как Павел Басинский, Бронислав Виногродский, Борис Акунин, Сергей Шнуров. И если для последнего упоминание в книге топового писателя равносильно вхождению в историю (а за это вообще-то полагается серьезный кармический откат), то для прочих участников наброса говна на вентилятор это похоже на партизанский удар из-за угла. При этом Павел Басинский, когда я брал у него интервью, не выказал недоброжелательности к Пелевину, и даже сказал, что «Generation П» (заметьте, не «Чапаева») стоит включить в топ-100 лучших российских книг всех времен и народов. Более того, мне представляется, что целенаправленное «опускание» в текстах малоизвестных светских персонажей из побуждений личной мести наносит удар по самим романам Пелевина – засоряет их московской местечковостью.



Во многом разбор пелевинских опусов строится на второисточниках – высказываниях данилкиных и шнуровых. Одни ругают, другие восхищаются. Здесь немаловажный аспект – язык Пелевина. Основываясь на авторитетных мнениях (за которые авторов этих мнений Пелевин топил в парашах в своих книгах) исследователи утверждают, что язык у гуру - никакой, кривой и косой. Его оружие – не метафора, а каламбур, не описание, а действие, не переживание, а анекдот.
Лично для меня странным показалось утверждение, что Пелевин своим кумиром видит Набокова. Ведь они ни грамма не похожи – ну, разве что «Приглашение на казнь» и «Бледный огонь», могли быть теми книгами, из которых Пелевин унаследовал фантастический реализм, а «Лолита» пленила его коммерческим и интеллектуальным успехом.
Лирический герой Пелевина есть в каждом романе – и будь то Петр Пустота, Вавилен Татарский или лисичка А Хули – каждый из этих героев философски познает мир, удивляется его несоответствиям и в итоге приходит к конечной для него точке экзистенциального невозврата, когда уже не может смотреть на реальность как обыватель, а становится воплощением симулякра «сверхчеловека». Что симптоматично, с достижением этого «дзена» герой для писателя и для читателя теряет любой эвристический потенциал – Пелевин бросает героя в нирване, как бы боясь описывать его уникальное состояние. И каждый раз в новом романе заново начинает расписывать восхождение очередного бизнесмена или вампира к вершинам мира, чтобы снова бросить его на вершине Зиккурата. При этом каждый раз путь героя – эстетически и дискурсивно разный, а функционально – одинаковый: писатель в различных тонах малюет одно и то же «дао» лирического героя, бросая читателю кость в виде афоризмов «о пидарасах и клоунах».
Относительно эвристической и гносиологической оценки разных романов Пелевина – я не согласен с журналистами-исследователями. «Омон Ра» они называют хилой повестью, «Жизнь насекомых» - первым добротным романом, «Empire V» - слабым опусом, а «Священную книгу» - уникальной вещью, в которой Пелевин воплотил в жизнь единственный в своем творчестве вменяемый женский персонаж. Единственное, с чем я соглашусь – так это с тем, что «Т» и «SNUFF» - ознаменовали закат гения и почивание дискурсмонгера на старых кислых щах. Зато журналисты-исследователи очень точно подметили, что в зависимости от того, с какой книги у читателя началось знакомство с Пелевиным, строилось и дальнейшее его восприятие. Для меня первой книгой стал роман «Generation П», «Чапаева» меня я не впечатлил, и мытарства Татарского навсегда остались для меня вершиной творчества Диктора Олеговича. Лично я бы сказал, что «Омон Ра» - это первый молодой и энергичный роман, намечающий все будущие успехи автора, «Жизнь насекомых» - чуть ли не самый провальный опус из ранних, а «Священная книга» - это никакое не уникальное описание женщины, а все тот же Вавилен-Пустота, только с хвостиком, условно женского пола, за которым стоит неистребимый фаллологоцентризм Пелевина-мужчины.
Еще стоит отметить, что из исследования журналистов можно почерпнуть несколько интересных фактов из жизни гуру, с которыми вы могли быть незнакомы. Например, его мама не была учительницей английского языка, как пишет Педивикия; сам он тусовался с Мамлеевым, Джемалем, Дугиным и прочими эзотерическими фриками Москвы конца 80-х (насколько я знаю из обрывочных упоминаний, там царил полный паноптикум – эти люди не только рассуждали об эзотерике, но и, например, объявляли себя «Черным орденом СС»); также Пелевин принял участие в коллективной поездке в Тибет, где поразил всех своей неадекватностью; а еще однажды проститутки отравили его клофелином, и он чуть не дал дубаря.
Что примечательно – несмотря на название, в книге нет никакого поколения. Логично было бы предположить, что речь должна пойти либо о пелевинском поколении «шестидесятников», которые нахапали в девяностые и теперь почивают на лаврах, либо о том поколении, которое выросло на пелевинских книжках. И те и другие стяжают одно пространство Пустоты, только дхарма в том и в другом случае перераспределяется по-разному. Но журналистов-исследователей поколения не интересуют…

Current Location: World of Mushrooms
Current Music: Infected Mushroom - "Army Of mushrooms" 2012

Кристиан Крахт / 1979 / 2001

Кристиан Крахт – немецкий автор трех тоненьких романов, претендующих на обширные литературные достоинства, и вместе с тем до них не особо дотягивающих. Крахту можно завидовать. Сын крупного медийного босса, объездил весь мир, родил несколько небольших текстов, за что был обласкан критикой. Живет не то в Буэнос-Айресе, не то в Гонконге, пишет книги, в меру наркоманит, рефлексирует.



Я уже писал рецензии на Faserland и «Я буду здесь…». Промежуточный между ними роман «1979» является переходным состоянием между «талантливым прорывом» и «Крахт исписался». Тем не менее, книжка очень обаятельная в своем депрессивном экзистенциальном коллапсе. Сам нарратив представляет собой поступательную деструкцию сознания и духа героя. Разложение начинается на уровне личности, а заканчивается истончением тела, исчезновением героя в пространстве и времени.
Безымянный протагонист оказывается со своим любовником в предреволюционном Иране и наблюдает последние вздохи ожиревшего буржуазного общества, которое будет сметено исламской реакцией. И тогда все идолы Просвещения и Потребления будут попраны – все хорошее и плохое канет во тьму – и поп-музыка, и демократические пряники, и доступные электроприборы.

Кристофер – любовник героя - умирает в занюханной нелегальной больнице, и что характерно, не после того, как ему пробивает голову боевик с зеленой повязкой, а вследствие передозировки алкоголем и наркотой. Посыл более чем прозрачен – еще до того, как на смену либерально-буржуазному образу жизни повсеместно придет религиозно-тоталитарный, эта самая буржуазий сама себя сожрет и выблюет. Слишком много доступности и расхлябанности, слишком мало бдительности и твердости духа, слишком прозрачная и зыбкая грань между существованием и исчезновением.
Встречая на своем пути демонического персонажа Маврокордато, герой оказывается втянутым в некий мистический заговор не то потомков Хассана ас-Саббаха, не то последователей какого-нибудь темного божества из религии бон. Его отправляют в Тибет, где ему предстоит обойти вокруг священной горы Калаш (известной также как Гора Свастики), чтобы искупить грехи – свои и мира. При этом создается впечатление, что заговор этот построен с одной только целью и против одного единственного человека – против главного героя. В послесловии к книге переводчица пишет, что Крахт богохульно рисует в главном герое сломавшегося Христа, поддавшегося искушениям. И действительно, герой Крахта – чем-то похож на легендарного назарянина – такой же простодушный и беззлобный, и в то же время открытый для мира. Но мир проходит через него, ничего в нем не оставляя, он так и остается пустой чашей.

Поэтому и путешествие в Тибет, и ползание вокруг священной горы (очередного центра мира в очередной религии) для него заканчиваются плачевно. Он попадает в китайский лагерь, где его «перевоспитывают», обезличивают, уничтожают его тело. Если душу свою герой потерял уже в первой части романа – в Иране, предаваясь буржуазному разврату, то телесно его добивают в китайском лагере – голодом, изнурительной работой, безнадежным будущим.
И здесь «богохульство» автора (если оно действительно имеет место) уже действительно феерическое, ибо заканчивается «трип» героя поеданием опарышей, выковырянных из каловых куч. Там, среди умирающих от голода китайцев и тибетцев автор и бросает своего героя – без надежды, без веры, с головой, забитой фразами из цитатника Мао. Герой, наконец, очистился, опустел окончательно, но даже в этом дзенском состоянии автор не дает ему сбросить путы гутенберговой цивилизации. Даже здесь его мозг засорен пустыми словами.

Я позволю себе пофантазировать, и скажу, что, быть может, здесь кроется зерно всей драмы западного потребительского общества, ищущего просветлений и откровений на Востоке. Оно там ничего не найдет и ничего не получит. Тому, кто пришел из теплого буржуазного рая в Тибет в поисках ответов и наставлений – ничего не откроется, потому что духовно Запад уже мертв. В западном человеке нет ничего, за что могла бы зацепиться истина.
Так, роман «1979» – по всей видимости – о коллапсе человека в целом, и о коллапсе западного образа мышления в частности. Недаром книга начинается с упоминания развалин Аламута и фиксации на тени Старца горы, чей девиз и так всем посвященным известен. Крахт углубляет этот девиз, усугубляет. И раз истины нет, то нет и субъекта этой самой истины. Все дозволено не потому, что нет ограничений, а потому, что любое действие упирается в тот факт, что любой действующий – пустая оболочка без наполнения, сосуд пустоты, причем пустоты не умиротворяющей и милостивой, а иссушающей и убийственной.
С этой точки зрения можно говорить о буддийском постмодернизме – не только о функциональной смерти субъекта, но о постулировании любого проявления человеческой природы и сущности как ложной.



Пара-тройка интересных деталей. Во-первых, Крахт не боится свастики и везде ее пихает, причем, понятное дело, имеет в виду не столько немецкую ее интерпретацию, сколько тибетскую. Свастика на майке одного нациствующего персонажа из книги – символизирующего все ублюдочное, что есть в немецком народе. Ледяная свастика на склоне священной горы – кинематографическая трехмерная вставка, эстетизирующая могущество древнего символа.
Во-вторых примечателен сам текст. Короткий, легко и интересно читается, неплохой перевод (хотя эпик фейл «сутры Корана» - «делает честь» и переводчице и издательству). Емкий язык Крахта заставляет предположить, что в нем нет случайных слов, и за каждым обрывком текста стоит либо цитата, либо мощный культурный символ.
Однако, в то же время, в-третьих, простота авторского высказывания наводит на мысль, что на самом деле, все экзистенциальные и религиозные посылы, приписываемые автору критиками, скорее всего, выдуманы этими самыми критиками, для того, чтобы оправдать наличие в мире пустой по сути «современной литературы», насильно привязать ей высокие смыслы и великие экзистенциальные оппозиции, о потере которых (и смыслов и оппозиций) эта самая литература как раз и говорит.
Современная постмодернистская литература – как футляр без наполнения, оболочка без содержимого. Недаром постмодернизм – и это неоднократно признавалось – лишь банальное торжество формы и отсылка к другим формам. Это не хорошо и не плохо, просто так есть. Истины нет, нет и пустоты, есть только видимые реакции стерильного сознания, выливающиеся в «мерцающие колебания между страхом и тошнотой».

Current Location: трудовой лагерь
Current Mood: меня нет
Current Music: Arjen Anthony Lucassen - "Lost in the New Real" 2012

Current Location: Akademicheskaya
Current Music: Running Wild - "Shadowmaker" 2012

Вадим Руднев / Гурджиев и современная психология / Аграф / 2010

Вадим Руднев – пожалуй, один из немногих деятелей современной гуманитарной мысли, которого язык поворачивается назвать философом. И хотя я с ним лично не знаком, именно его тексты в свое время определили мой поворот как исследователя в сторону постмодернизма, а в дальнейшем повлияли на манеру письма Егора Детуша как писателя.
Книга Руднева о Гурджиеве – небольшое исследование, в котором автор концентрируется на одном аспекте гурджиевской Системы – ее психологической составляющей. Собственно, это не тот текст, с которого стоит начинать знакомство с Гурджиевым, ибо Руднев сознательно обходит практически все ключевые положения учения мистического Учителя танцев, а исследуют исключительно психологию. Рудневу интересно – как Система соотносится с фрейдизмом, с учением Юнга, с гештальт-терапией, с НЛП.



Несмотря на то, что Руднев опускает многие ключевые моменты Системы, в целом ее гештальт становится ясен. При этом меня как читателя неотступно преследовало ощущение того, что учение Гурджиева – какое-то устаревшее, архаичное. И дело не в том, что оно было разработано в первой половине так называемого XX века. Дело в том, что Гурджиев использовал редукцию, какие-то аспекты психологии, и главное философии – остались за бортом его Системы.
Гурджиев был шизоидной личностью, наподобие Даниила Андреева, при этом его космогония была какая-то манихейская. Создается впечатление, что он обращался ко всем видам оккультных и потусторонних сил без разбора. Лично мне кажется, что излишнее заигрывание Гурджиева с темными силами впоследствии и привело его к загадочной смерти в 49-м году. Примерно также подобное заигрывание довело Стивена Кинга до трагедии под колесами грузовика.

Важно понимать, что Гурджиев был сектантом, а Система – это тоталитарная секта с культом личности. Недаром, после его смерти вся эта секта благополучно развалилась, особенно после того, как ученик Гурджиева Успенский попытался превратить шизотипическое, провокативное учение своего учителя, апеллирующее к мистике, парадоксу и бреду, в логически обоснованное интеллигентское учение. При этом шарм, обаяние гурджиевских текстов пропали, как пропала и аура культа личности. Наверное, то же самое произойдет, например, с Дерридой, если попытаться разложить его по полочкам, пожертвовав элегантностью письма ради стройности текста.

Центральный аспект учения Гурджиева – это понимание множественных личностей каждого отдельно взятого человека. При этом все они – ложные. Постулат более чем прогрессивный в эпоху, когда еще не было постмодернизма, который скажет о ложности человеческой личности, засоренной текстами и о «смерти субъекта». При этом представление о шизофренической доминанте сознания любого человека представляется более чем адекватным. Гурджиев использует термин «спящие машины». Если мы присовокупим сюда термин «машины желания» Делеза-Гваттари, то получим более чем изящную художественную конструкцию. У позднего Сорокина, который ел говно (sic!), есть термин «мясные машины». Также и Пелевин в предыдущем сборнике повестей-рассказов обратился к теме механистичности человека.

Лично мне представляется, что зацикливаться на механистической составляющей человека не стоит, не стоит ее абсолютизировать, тем не менее, если мы посмотрим на современное общество, то не сможем не заметить (как бы банально это не было), что не только массы, но и отдельно взятые личности функционируют в соответствии с общепринятыми моделями поведения, живут «по рельсам», выстраивают свои отношения в семье и на работе по довольно банальным шаблонам, и при этом любые разрывы этих самых шаблонов, которыми так гордится нейролингвистическое программирование, чреваты переходом в такие же не менее механистические дебри однотипного поведения. Ложные личности властвуют над человеком, и разбудить его практически невозможно.

Каковы же, по Гурджиеву выходы из отупляющей механистичности? Во-первых, речь идет о Работе. О постоянной, неустанной ежедневной деятельности по «разрыву шаблонов», по расшатыванию стандартных моделей, по преодолению «сна разума». Работа подразумевает понимание жизни, как осознанного страдания, как вечного напряженного курса на борьбу с ложными личностями. Здесь мне представляется (хотя Руднев об этом не пишет) экзистенциальная связь Системы с фрейдизмом. Работа – как и психоанализ – постоянная, неустанная деятельность, чей результат находится под сомнением, и не факт, что приведет к пробуждению (самовоспоминанию в терминах Гурджиева).
Собственно, как и со многими другими текстами, направленными на выявление несовершенства вселенной, в случае с Гурджиевым меня не оставляет впечатление, что Гурджиев всего-лишь подступился, приблизился к пониманию человеческой природы, но не понял ее до конца и не выявил (что вообще кроме Бога вряд ли кому-то удастся). Гурджиев придумал ряд практик, нахватавшись у дервишей, тибетцев и кого-то там еще, и этот постмодернистский микс не дает ему и после смерти отделаться от ауры мистификатора, если не шарлатана. В любом случае, Гурджиев знал гораздо больше чем мы, а книга Руднева, по моему мнению должна подстегнуть исследователя на обращение к первоисточнику – а именно к тексту Георгия Ивановича «Все и вся. Рассказы Вельзевула его внуку».

Current Location: Академическая
Current Mood: миу-миу-миу...
Current Music: Viikate - "Petäjäveräjät" 2012

Мой второй роман, изданный первым, наконец-то в продаже. Здесь можно перечислить в мою пользу несколько звонких монет, и получить талмуд по почте. Слава мне!

Current Music: Rage - "21" [2012]

Диктор Пелевин – «S.N.U.F.F.» / 2011 / ЭксмО

Ура, свершилось! Наконец-то кто-то из отечественных писателей, мэтров дискурса, решился пролить свет на истинное значение порнухи для русского, да и для любого другого мужчины. И при этом не позабыть выказать отвращение к слабому полу емкой цитатой, пущенной в серое вещество читателя под занавес романа. Искрометные метафоры, гениальные афоризмы, заставляющие нервно курить в углу цитатник Мао. Диктор Пелевин предлагает нашему вниманию очередной катехизис субъективного солипсизма – свод правил и законов, после которого даже последней блондинке должно стать ясно как день: ничего нет, кроме индивидуальных импульсов ложного бытия, сознания не существует, мир, который видит блондинка – возникает на мгновение из пустоты и туда же возвращается, а ее желания и привязанности – набор нейронных симуляций, оставшихся в криво смоделированном дискурсивном универсуме после деконструкции имени Бога.



Я не читаю жж-критики, но по косвенным высерам сделал вывод, что читатели «СНАФФа» разделились на два лагеря. Одни считают, что это новый оригинальный, неведомый доселе Пелевин. Другие полагают, что это не просто не тот Пелевин, но и вообще не Пелевин, и речь здесь, не столько о том, что живущий в Берлине мифический литератор, отчисленный из Литинститута, существует в объективной реальности лишь как полуреальная волновая функция, а о том, что некая группа профессиональных литературных негров сколотила художественную банду, призванную продолжить дело многотиражного автора, окончательно сторчавшегося на немецких харчах. В любом случае, истина где-то посередине. В конце концов, отказаться от написания текстов за деньги для Пелевина было бы логично. И высшим мастерством для человека, которому, так или иначе, нужны лэве, но которому уже поздно писать что-либо вследствие вхождения в нирвану лобными долями мозга, было бы именно поддержание качественной симуляции собственного имиджа писателя вкупе с интеграцией в массовое сознание ложных дискурсов, как бы пелевинских, но на самом деле не принадлежащих его перу.

В начале писательской карьеры Диктор Олегович совершил ужасную ошибку – начал печататься под своим именем, и с тех пор долго вслед за Кастанедой занимается заметанием следов и стиранием собственной истории. Поэтому «СНАФФ» - это не только и не столько книга о симуляции женского оргазма резиновой женщиной (или симуляции женщиной вообще любого типа субъективной реальности, в том числе и женской), сколько роман о симуляции дискурсивного оргазма несуществующем писателем.
Впрочем, для меня до сих пор остается загадкой избранное автором название. Текст с таким же заголовком уже был у русского биологического гея Чака Паланюка. Возможно, это лишь очередная ступень симуляции – дать тексту возможность затеряться среди книг с похожим названием, чтобы не дай бог гнев Маниту не пал на его роман. Пелевин отводит удар, ускользает от контроля. Следующей ступенью станет издание несуществующих текстов несуществующего писателя.
Написав эпитафию по резиновым женщинам, Диктор Олегович умудрился создать на страницах своего романа резиновый, безвкусный слог, имитирующий неживой текст. И то, что иными критиками может быть воспринято как «исписавшийся Пелевин» на самом деле является более высокой формой симулякра – симулякра лысого, беззубого текста, поданного и проданного, как литературный шедевр.

Модный писатель, это, по выражению Прилепина, – тот, кого читает офисный планктон и хипстеры. Прибавим сюда гламурных кис. Гламурным кисам, таким образом, должны быть ясны простейшие постулаты пелевинского дискурсивного универсума: мир и субъект моделируются в деконструированном мозгу субъекта, а экзистенциальные пидарасы окончательно заполонили ложное коллективное сознание ложными архетипами квазианального бытия.
Итак, в своем предыдущем романе «T», который, кстати, также демонстративно ускользал из дискурса, автор уже раскрыл рецепт коллективного создания романа. Набирается пяток негров, отвечающих каждый за свою отрасль производства – за язык, за сюжет, за героев, за философию и за пидарасов. Пятиступенчатая классификация, как мы знаем, идет от так называемого «закона пятерок», принятого на вооружение тайным обществом баварских иллюминатов.

Итак, рассмотрим роман «S.N.U.F.F.» с точки зрения этой самой пятерки воображаемых литнегров, которые могли бы существовать как в сознании автора, так и в сознании Будды, что примерно одно и то же. Литературный негр, отвечающий за язык, он же дискурсмонгер, практически не подкачал. Прочитав от корки до корки предыдущие опусы Диктора Олеговича, он выдал на-гора тонко испещренный русским матом текст из мира бомжового будущего, наполненный симпатичными неологизмами – вроде «правозащитников», «офшаров» и «дерпантина». Возможно, мемы и будущие цитаты придумывали всем отделом в режиме брейн-сторма, поэтому они получились местами слишком уж инфантильными. Мы, например, занимались приделыванием буквы «Д» к слову «ристалище» в средней школе. Было смешно, честно. Также не могу не отметить, что дискурсмонгер перегнул палку с использованием пелевинской нелепости, которая всегда была характерна для текстов автора. «СНАФФ» получился, пожалуй, самым нелепым романом Диктора Олеговича.
Сомелье, отвечавший за сюжет, придумал незамысловатую историю в дискурсивном универсуме бомжового будущего. После серии войн и апокалипсисов на земле остался Оркланд и висящий над ней на антигравитаторах огромный шар. В Оркланде живут орки, которые называют свою страну Уркаина. В шаре живут люди, которые пидарасят и кошмарят орков. Устраивают с ними войны, снимают на них снаффы, отмывают лэве и скупают их детей. Толщина иронии и недвусмысленность намека на отношения России и США наводит на мысль о том, что автор имел в виду совсем не это, а, например отношения между бытием и сознанием, или между материей и духом.
Человечек, работающий над героями, вывел персонажей из предыдущих пелевинских текстов. Мальчика-орка, идущего к вершине корпоративной лестницы Грыма (это и Вавилен Татарский, и герой «Чисел», и вампир), толстого дядю-пупараса (у этого персонажа нет конкретного прототипа, но из-за того, что повествование идет от первого лица, создается эффект симуляции речи автора), а также женщину-робота, являющуюся изводом лисички А-Хули. Мы все прекрасно помним, что персонажей-женщин Пелевин писать не умеет, поэтому негр без особого напряга сделал персонажей-женщин носителями мужского логоцентрического сознания. Через героиню Каю «красной нитью» проходит слоган: «Все бабы - роботы».
Негр, отвечающий за философию, тоже перечитал старые пелевинские книжки и распихал по тексту уже сотню раз тертые и перетертые презумпции субъективного солипсизма, выраженные при помощи софизмов и логических ошибок, которые в темноте можно принять за элегантные метафоры. Впрочем, если присмотреться, сомелье как огня боится серьезного философствования, дискурсивные сложности у него превращаются в гирлянды взаимоисключающих метафор (как, собственно, всегда и было), а подступаясь к действительно серьезным вопросам подающими надежды ответами, он мастерски ускользает от взгляда истины, в чем, впрочем, и состоит ремесло писателя.
Сомелье, отвечавший за пидарасов, отработал свой хлеб честно и трудолюбиво. Экзистенциальные пидарасы, как носители ложного сознания вновь заклеймены и выставлены во всей своей неприглядной красе. И хотя в тексте этого нет, мне представляется логичным вывод о том, что достигнуть просветления, по Пелевину, можно не только уехав в Берлин, но и убить экзистенциального пидараса внутри себя.

PS. По всей видимости, это последний пост, написанный в жанре олд-скульного Егор Детуша. В связи с выходом на айпио приходится держать марку, ведь «наблес, как известно, оближ». Поэтому речь идет скорее о переходном периоде блоготворчества. Например, не далее как вчера я видел в параше на работе шикарный котях, который никак не хотел спускаться. В результате кому-то пришлось расколоть его на несколько составных частей, и только после этого его поглотила пучина. Впрочем, это уже совсем другая история. Ждем нового романа Сорокина.

Current Location: досиживаю на работе
Current Mood: подарили шоколадку
Current Music: Anachronaeon - "The Ethereal Throne" 2012

Current Music: Kadavrik - "N.O.A.H." [2012]

В рамках кампании по завоеванию умов отечественного потребителя Егор Детуш (написавший, кстати, недавно роман о социальной сети) решился-таки зарегистрироваться в Фейсбуке. Можно френдить.

Current Location: арбайтен
Current Music: Черный Обелиск - "Мертвый сезон" 2012

Нил Стивенсон. «Криптономикон» 1999.



Книга «Криптономикон» считается чем-то вроде «Улисса» от фантастической литературы или «Воины и мира» от киберпанка. Позиционируется она как интеллектуальное чтиво. И действительно, объемы, достойные Джойса и Толстого – налицо. При этом язык изложения (или перевода) достоин отдельного рассмотрения. Но обо всем по порядку.
Два слова о сюжете. В «Криптономиконе» три главных героя, причем двое из них (вояка Бобби Шафто и криптограф Лоуренс Притчард Уотерхауз) живут и действуют во времена Второй Мировой, а третий – внук Уотерхауза Рэнди – строит в недалеком будущем корпорацию, главной целью которой должно стать введение по всему миру независимых электронных денег, а в перспективе – мировое сетевое господство.

Я закончил чтение больше месяца назад и уже позабыл все премудрости сюжетной линии. Смысл ее состоит в том, что Уотерхауз-старший работает на английский Блетчли-парк, контактируя при этом с самим Аланом Тьюрингом, прародителем и создателем современной компьютерной парадигмы. Пиндос Бобби Шафто – неотесанный супермен – участвует в военных операциях по всему земному шару, режет направо и налево фрицев и япошек и встречает таких персонажей как Рональд Рейган и Дуглас Макартур. Рэнди Уотерхаус со своими коллегами занимается созданием корпорации, протягиванием кабеля по дну океана и поднятием со дна моря немецкого золота из затонувшей подлодки. Параллельно в прошлом один из второплановых персонажей, японец Гото Денго, бывший горняк, попадает в команду, которая на исходе Второй мировой строит на Филиппинах загадочный бункер, в котором япошки собираются укрыть императорское золото.
В книге десятки персонажей, у всех свой язык, своя манера письма и речи. Автор все время скачет с одного на другое, а размеры книги и большое время реального чтения позволяют благополучно забыть, с чего вся эта радость начиналась. В самом конце книга приходит к некоей условной развязке, когда обнаруживаются все связи между прошлым и будущим, а также между всеми персонажами и событиями.

У меня создалось впечатление, что книга писалась Стивенсоном (или переводилась переводчиком) в разных состояниях сознания. Речь не о банальном «вчера у него болела голова, а завтра он напился». Мне показалось, что в первой половине книги в тексте было больше сочных метафор, шуток и ироничных пассажей, а под конец все это отступило перед необходимостью прямого повествования. Как будто автору уже порядком поднадоел созданный им мир, он задолблся в нем жить, и просто хотел как можно скорее склеить словами тот пучок сюжетных линий, который разросся у него до лингвистического баобаба. Что ж, мне это знакомо, в моем втором романе я занимался примерно тем же самым, когда сводил воедино разбежавшиеся и разлетевшиеся во все стороны отростки сюжетной ризомы.

Собственно, мы подошли к тому, что и в «Криптономиконе» налицо пресловутый постмодернизм – совмещение массовой фантастики с заумной математической составляющей. Больше скажу – Стивенсон откровенно бойкотирует возможную математическую безграмотность читателя, и заваливает текст сложнейшими физматовскими пассажами с формулами и теоремами. Все это читается неподготовленным читателем примерно так же, как читается блондинкой «Письмо Че Гевары» из «Generation П». Вообще, говорят, что после «Криптономикона» Стивенсон окончательно выжил из ума, и начал производить романы, для понимания которых читателю нужно «ровно два мозга».
Также отметим, что «Криптономикон» устарел технически. Даже далекому от сисадминства читателю понятно, что «будущее» Стивенсона строилось на экстраполяции тенденций конца девяностых, а потому морально устарело к началу десятых. Тем не менее, многоплановость книги, ее многослойность, позволяет привлечь к ней читателя любого интеллектуального статуса – от профессиональных сисадминов и криптоаналитиков, до любителей экшна и конспирологии. Впрочем, объемы способны отпугнуть (1 800 000 знаков с пробелами), и здесь на ум приходит мысль о своеобразном культурном фильтре – объем должен отвратить от книги недостойного читателя.

Кстати об объемах, мой второй роман, который сейчас готовится к изданию, меньше «Криптономикона» на какие-то 400 000 знаков. Профанам и блондинкам не читать, остальных – милости прошу. Следите за анонсами.

Current Location: Хаус - по-немецки "Дом"
Current Music: Eisbrecher - "Die Holle Muss Warten" 2012